koshka_saymona

 

Возвращение

Л.

Если тихо лежишь в постели,
Если кто-то заходит в двери,
А за окнами сыплет белый
И, конечно же, чистый снег,
Если в плед завернулась кошка,
Если дует из-под окошка,
Если грустно – но так, немножко –
Значит, время сломало бег.
Значит, мыши изгрызли стрелки,
Перебили в шкафу тарелки,
Значит, музыка стала тише,
Испугавшись мышиных лап.
Значит, скрипка сыграла соло
И умолкла, поняв, что скоро
Прекратятся все разговоры
И один окажется слаб.
И один – тот, что первый – сдастся,
А другой не упустит шанса:
Обменяет мышей на зайцев
И уйдет к восходу звезды.
А второй будет глупо верить,
Что за ним незакрыты двери,
Так как, если мы любим – верим
В шутовские, хмельные сны.

И один повзрослеет рано:
Усмехнется зажившим ранам,
Повидает дальние страны
И откажется есть с ножа.
А другой – все юнец как раньше,
Только в песнях чуть больше фальши,
Только в ритмах чуть больше марша
До последнего этажа.
Не ругай меня: трогай дробью,
Вспоминай о речных порогах,
Сожалей о ночных тревогах –
Где ты, мой ненавистный брат?
Он идет от тебя далече,
В чьи-то губы вползает речью,
В твоем сердце куском картечи
Собирается на парад.
Что он делает там – в пустыне?
Дожидаясь – вот чай остынет,
Вот спешащий курьерский поезд
Пронесется издалека...
Вот на куст опустилась птица –
Но и ей при нем не сидится:
Я иду – опускай ресницы,
Вспоминай, как тепла рука.

 

От пенелопы до острова сна,
От арифметики – к синусу бреда.
Он подгоняет состав. Он приехал
В город, в котором почти не дышал.
Серый и знобкий, вокзальный рассвет
Он пронесет с собой прямо до дома.
Жизнь протекает – законами Ома...
Джоуля, Кельвина? Он не поэт.
Жизнь протекает – остывшей водой,
Сессией, квестом, ночным недосыпом.
Он что-то важное мимо просыпал
И, как обычно, прошляпил билет.
Выйди, пойди по пустой мостовой.
Пиво в ноябрьском заснеженном парке...
Год догорает, но как-то насмарку
И невсерьез попрощавшись с тобой.
Год догорает. Домой, так домой.

... Женщина спит, занавесив окно,
Руку прижав к подлокотнику кресла.
И по-кошачьи нагретое место
Ей возвращает по кругу тепло.

 

 

 

                                       ***

                                       «... и мой Чижик-Пыжик

                                        Не поет и не дышит...»

 
Я снова болею той тенью тебя,
Что, кажется, еле жива, но пока что
Живет в черноте своего ноября,
Вокруг снегопад рассыпая бумажный.
Теряюсь и брежу всесильной рукой
Под щелью Фонтанки, под пушечным залпом.
И вместо сонета слагаю любой
Классически-верный мотивчик. Внезапно
Закончится осень: уродливый бог,
Веселый и странный мне дарит прогулки.
Влюбляюсь и снова не брежу – брожу
По улицам, нами любимым и гулким.
Нахохленный чижик под мокрым мостом,
Меня узнававший по первому шагу...
От нас остается немного: судьба,
Прогулки, прогулы, походы в общагу.

Мне десять, мне тридцать, я мальчик, я муж,
Я женщина с кухней и кирхой в кармане.
Я крашу ресницы, и черная тушь
Течет, свой узор оставляя на раме
Оконной. Я к ней прижимаюсь щекой,
И капли весну врут наивным синицам.
Последняя фраза – «Захлопни за мной»
Под шелест листаемой ею страницы.

 

__

 
Мы в тишине беспристрастных зим, невыспавшихся пристанищ.
Твой город плавает по реке, выплескиваясь к ногам –
Худой, забывчивый господин, который почти товарищ
Для нас, усевшихся на мосту, почти повзрослевших дам.
Считалка сказана, прожит день, уткнулся тебе в колени,
Как пес, потерянный у метро, запутавшийся в ногах.
Считайте сами свои облака: мы изучаем тени,
По парапету который час бегущие впопыхах.
И дом – притихший, пока не наш, необжит и необнюхан:
Застыла стрелка, болит спина в излюбленных трех местах.
А дальше –  ночь, твой кивок: «бардак... гляди, заведутся мухи...»
И снова ты – ни собой, ни мной не узнанная в стихах.

 

 

 

 

 

***

 

Пьеса в шесть тактов, футбол и кино –
Вот распорядок прошедшего детства.
Мальчик, играющий гаммы и скерцо,
Смотрит в забытое нами окно.
Ты так похожа.... на всех по чуть-чуть.
Чаплин, рассеянный хмурый художник
Или, быть может, его же помощник,
Краску неловко проливший на грудь.

И испугавшийся. Разом всего –
Мебели, друга, постели напротив,
Беглых пожатий в заброшенном гроте,
Счастья – что вот, как ни странно, легко.

Осень: трамваи, технический спирт.
И все что было – вернется как старость.
Плачет и спит. Под стиляжьим плащом
Дремлет по-птичьи босая усталость.
С лестницы чей-то изящный пробег,
Ревность игрушки, что убрана в ящик.
Значит, идти – затихающим маршем
Пачкая первый ноябрьский снег.
Так и идти, чтоб без четверти два
С кем-то спешить на ненужную встречу:
Слушать акценты, неясность наречий
Переводить на чужие слова.
Чтобы моргнули кошачьим зрачком
Черные сны, нагота откровений,
Кучка бездарных, но милых творений:
Песня, поэма, вязанье крючком.

Линии острова выкошу вдоль
И поперек – до мозолей и стонов,
Чтобы хозяйки грозились с балконов
Уши надрать. Чья-то тихая боль
Желтым туманом плывет над асфальтом.
Ну же, сыграй мне. И мальчик за альтом
Гаммы зубрит: фа диез, ля бемоль.

***
Забавно, что главное мы забыли.
Болели мартом, стирали числа.
Налево ходили, шалели направо,
А в общем – мечтали о ровном, чистом
Незаполонённом листе бумажном,
Где нет друзей, предающих резво,
Любимых, бьющих тебя отважно,
Борясь с мелькнувшим воспоминаньем
Об общем Вьетнаме и танцах в душе...
Я вышивала гитарой ритмы,
Ловила зайцев мягкие уши.

Жизнь фонари зажигала синим,
И был бы ребенок – была бы елка.
Но март. Кто-то шляется в диком мини
Русалочкой по боевым осколкам.
А кто-то смотрит смущенно-жалко
На эти танцы, и дальше едет.
Троллейбус, метро... Для жены, содрогнувшись,
В ларьке покупает бесхвостый букетик...

 Я отступала в глухие топи,
Терялась в свете горячей лампы.
Текла весна и досадно-больно
Саднило горло. А лед все капал,
Все тек. Небо тоже текло тобою,
И мне казалось – все будет будет.
Сын скажет: знаешь, а я родился.
И в понедельник меня разбудит.

 

 

 

 

Пехотное

Петроградка, течение слов
По намытому тусклому полу.
Неодетым кричать: «Я готов»,
За ребенком опаздывать в школу.
Мчаться, ветер глотая сырой:
Академия, угол, больница.
Зверь пушистый на толстой цепи
Постаревшему Пушкину снится.
В позолоте осенней листвы
И мундиров проходят корнеты.
Первый бравый расстрельный отряд
Пропылил незакатное лето.
Утекает привычный маршрут –
И опять от угла до больницы.
Я пришел, я пришел, я живой –
Я не буду приятелям сниться.

 «Ах, мой друг, мои шпоры в пыли...
Небо пахнет свинцом и травою.
Как нам жарко, как жутко спешить
Вслед за кем-то угрюмым конвоем!
Как нам больно, уставясь на свет,
Видеть землю в нездешнем сиянье!
Я не помню ни имя, ни век:
Снежный полдень... тур вальса... восстанье...»
Остановка.
Семнадцатый год.
Уходить в подворотни по крышам.
Сорок первый, сирена ревет...
Девяностый, немножечко выше...
Мимо, мимо, нам некогда. Свет
Так отчетливо падает косо.
Звон трамвая. Счастливый билет,
На стекле расцветающий розой.

 

 

 

 

 

 

Таврическая

Расправила крылья, вздрогнула, побежала...
Смольный на фоне неба белеет четко.
Шатаемся в беге, живем ни шатко ни валко –
Стучит под ногами бешеная чечетка.
Львы притаились, каменно косят глазом...
Чекань шаги по асфальту, лето домучай!
Не застывай! – плыви, мой кораблик, дальше
Гудроном вязким, питерским, подкаблучным.
Атланты дышат ровнее; это ли небо
Наобещало так много, что спится еле?
Твое уставшее двадцать второе лето
Над городом крутит бешеные качели.

***

Лежу в темноте и слышу:
Тиканье стрелок.
Шаги по асфальту.
Ветер.
Кран потек снова.

Так много звуков!
Не слышно только одного –
Как дышишь ты.

 

 

 

 

Лестничный блюз

Дом не спит, караулит шаги на лестнице.
Короли чердаков, батарей наместницы –
Кошки зимние, кошки старинно- ржавые
Нарожают много ночных котят.
Я стою на площадке, зачем-то в валенках.
Мне не двадцать, а три – я прекрасно маленький,
Ковыряю стену, реву – а мало ли!
Беспричинно пачкаю звукоряд.
Я рисую город – колонны, портики...
Там матросы носят в карманах кортики,
Там все желтое или надменно-серое,
Львы и кони топчутся по углам.
Не держи меня за руку – падай медленно.
Оттолкнись от окна – этот звон серебряный,
Рок-н-ролльный мотив из угрюмой осени
Светит так, что больно смотреть глазам.
Это ветер гудит, это пахнет клевером,
Это пальцы берут аккорд, принесенный с севера,
Это лишь черновик с аккуратной кляксою –
Вид Испании сверху – смазанный сапожок.
Видишь, то что недопито и не сказано
Через год-другой будет просто сказкою,
Через три станет раной и перевязкою,
Станет жестом забытым, любимым именем,
Закровит и намокнет – не спи, дружок!

Поезд едет в тиши нестоличных улочек...
У меня в рукаве – ровно семь шкатулочек,
В каждой Ты, мой свет, – говорю неискренне,
Чтоб кричать нелепо и сгоряча:
Это слишком даже для моих закидонов, бессонниц, выбоин,
Все равно у меня болит, да никак не выболит,
Все равно у нас с тобой ничего не выгорит –
У тебя на окне другая горит свеча.

 

 

 

 

Чемоданное настроение


Шасси и взлётная. Вымерзший город
Нас ослепит огнями витрин.
Слезай, любимая. Приехали. Бруклин.
Сейчас, родная, несемся в Берлин.
Будем заделываться туристами,
Разёвывать рты на башни и шпили.
Из наших глаз – вопят новобрачные
Да те, кого мы недолюбили.
Мечты о рисе и криках «горько»
Снуют по обложкам и пахнут глянцем.
У нас на руках – тоже есть кольца.
Каждому в жизни – по его пальцам.

Уже скатился на афоризмы
Бодряк–редактор. Пялится в ящик.
Каждому в жизни – по его грусти.
Всякому нужен – на плече спящий.
Я говорю: не убирай руку.
Что, говорю, трудно быть богом?
Пусть для меня одной только,
В сфере
Моего отдельно взятого блога?
Я напишу: нам идти – в паре.
Глупости делать, сигать с кровель,
Бороздить просторы Большого театра
Белым медведем на ледоколе.

Так себе шутка. Еще ерепенюсь.
На башку – чепчик. На груди – панцирь.
В кино довоенном шампанское пенится,
Герои танцуют грязные танцы...
Слабая копия Дины Дурбин,
Карикатура на Челентано –
Герои стреляют, играют в теннис:
Удар по мячу, удар по волану...

 

 

 

Разочарова...

Смотрите-ка, мы с Вами образовали красивый узор:
Алые капли на кафельном белом фоне.
По носоглотке течет жаркой меди струя,
Ассоциации вызывая со словом «тонет».
Не вытираю. Платок не поможет, увы.
Лоб слишком горяч – лоскутик любой иссушит.
Вы обнажались охотно – охотились! – но...
Это не песня.  Хоть Вы и шептали «слушай».

Нет, Вы не хуже. Просто другой коленкор.
Проще, грубей, старее? Не знаю точно.
Обмен адресами – блеф. Что поставить в конце?
Точку? Вопрос? Может быть, многоточье...

ТРОПИЧЕСКАЯ  СЕРЕНАДА

Лето. Все жужжит от жара. На пороге влажной спальни
Он застынет как пожарный, онемевший враз дневальный,
Позабывший про команду, честь, приказы, чувство долга.
У нее так брови четки, очи черны, как у черта.
И потом в рутинном ритме все сойдется каруселью,
Все, что было до субботы, будет скомкано постелью,
В зелень зеркала как в омут станет вглядываться тошно,
Полотенце с узких бедер соскользнет, свернувшись кошкой,
Полетят ножи и рюмки с шатких столиков семейных,
В предвкушении цветочном твой язык окаменеет...
Будет много, много моря. И жары. И белой соли.

  Муж, вернувшийся с охоты,
  Нас убил.
  Какое горе.

 

 

 

 

 

***

Здравствуйте! И я снова падаю с высоты
Прямо ей на руки, заставляя легонько охнуть
Всех, кто с нами обычно бывал на ты,
А теперь смущенно беседует о погоде,
С которой –  да-да, Вы совершенно правы! –
Что-то не то:
Старость, а может просто ледник растаял.
У кого-то весна, кто-то точно сошел с ума,
Ну а кто-то другой ничего об этом не знает...
Так и надо. Плетение кружев совсем не впрок:
Ничего не знаю, никому не скажу, никого не слышу!
Ее голос льется прямо на потолок
И свои следы оставляет на серой крыше.

                                        март. год прошел.